.RU

6. «Ребенком будучи...» - «Пушкин. Избранные работы 1960-х1990-х гг. Т. I. Поэзия и судьба»


^ 6. «Ребенком будучи...»

Нет более благодарного слушателя пушкинских стихов, чем дети; я убеждался в этом не раз, выступая перед школьной аудиторией. На первой строке зал как бы делает вдох, на последней – выдох.

И мне захотелось наконец подумать над тем, в чем причины и корни этого прочного успеха Пушкина у детей, их тяги к нему, которую даже известные нам пороки школьного преподавания не в силах пресечь окончательно. Начну же с того, что было когда-то лично со мной.

Я впервые приехал тогда, спустя долгие годы, в город, где я родился и откуда меня увезли ребенком в начале войны. Было утро, помню, шел я тогда медленно, тихо, как будто стремясь постепенно присвоить себе и воздух, и камень домов, и гармонию линий, и всю плавно-стремительную протяженность проспекта, которая завершалась вдали золотой иглой, вонзавшейся в небо. Мне очень хотелось в то раннее утро, в тишине и в безлюдье, совместить в одно то, что есть, с тем, что было: свести воедино сам город – и неосязаемый образ его, сохранившийся в памяти детства.

Нет, не скажу, что я узнавал, вспоминал этот город, – тут было что-то другое. Узнавалось не целое, вспоминались только детали, да и то не пойму, помнил ли я их сердцем и зрением или просто-напросто узнавал по картинкам и по фотографиям. А целое не возникало: как будто слова, по отдельности вроде понятные, никак не хотели сложиться в понятную фразу. Но зато возникало вот это другое: то был неясный ритмический гул, нараставший во мне, – как будто линии улиц, набережных, проспектов и переулков, стремящихся здесь – как пишет Тынянов – быть тоже проспектами, музыка зданий, вся композиция города – как будто все это звучало во мне с детских лет как одна воплощенная в камне, воде и сверкании тонкого шпиля строфа каких-то дивных стихов.

И когда наконец я пришел на берег Невы, к тому месту, где лучи проспектов смыкаются и где над гранитной скалою, вздернув огромного коня на дыбы, бронзовый человек в лавровом венке, с жестоким и умным лицом, сидит, простерши над городом руку, – вот тогда началось совмещение города с моею памятью сердца.


* * *


Я вспоминаю те вечера в ленинградской квартире на Лиговке, когда мама читала мне вслух стихи – Некрасова, Есенина, Маяковского, Лонгфелло-Бунина и других, а особенно часто «Медного всадника», которого я с той поры незаметно, по слуху, заучил наизусть – так по сей день и помню. Каждый раз я слушал как будто впервые; и как жалко мне было Евгения с его бедной Парашей, с его картузом и мраморным львом, и как страшно и сладко было внимать описанью «кумира» и с трепетом ждать рокового обращенья лица! И над всем этим (нет, я не был малолетним эстетом, я следил за сюжетом), но над всем этим я чувствовал, физически, неосознанно, – нечеловечески страшную мощь этих кованых ямбов, – как тот, кто долго испытывал жажду, чувствует холод и влагу напитка поверх его вкуса.

Правда, многое было выше моего разумения, но вопросов не вызывало – все было столь непреложно, сколь непреложно то, что вот это – я, а вот – моя мама, и какие тут могут возникнуть вопросы. То есть я разбирался, конечно, что значит:


...Сонны очи

Он наконец закрыл. И вот

Редеет мгла ненастной ночи

И бледный день уж настает...


Ужасный день! – я понимал по отдельности все эти слова и их сочетание, но была в них какая-то тайна, разгадать ее – и невозможно, и недопустимо. Что-то зыбкое, жуткое колыхалось в этих словах – не в последних – «Ужасный день!», а вот именно в этих: «Сонны очи...», «Редеет мгла...», «бледный день...», а страшнее всего – в «И вот...», обрывающем строчку, как в бездну.

Я и понятия не имел, что такое «Когда полнощная царица Дарует сына в царский дом» или «Порфироносная вдова», – но стихи звучали как колокольный звон и этим были понятны.

А мой сын? Читая «Сказку о рыбаке и рыбке», с каким ожесточением и агрессивным нажимом произносил он всегда:

Жемчуга огрузили шею... –


не понимая, конечно, значения слов, но зато безошибочно чувствуя глубинную суть стиха, слыша в нем аранжировку темы!

Да, права была Марина Цветаева, писавшая, что объяснения матери мешали ей в детстве слушать стихи, делая их понятными, разрушая анализом гармонический синкретизм восприятия целого. И Чуковский был прав, что, читая детям стихи, не растолковывал им непонятных выражений и слов, заставляя прежде всего слушать гармонию и красоту – из них постигая смысл, как раз самый главный, тот, что колышется вокруг и поверх составляющих фразы слов.

И прав был Маршак, говоря, что любая небрежность стиха, неточный троп или «грязная» фоника суть не случайности, но улики, удостоверяющие неискренность и неистинность.

У Пушкина этих «случайностей» нет – его стих совершенен. Он не то что свидетельствует об истине, он истину эту являет самою своей структурой. И ребенок – дитя природы, подобный тому мудрецу (кажется, это Эйнштейн), который считал красоту формулы «уликой» ее соответствия истине, – ребенок, не всегда постигая в деталях то, о чем идет речь, ощущает то, что говорится, чует в гармонической этой структуре что-то родное, природное, а постольку – понятное. Другой мудрец – это был Гераклит – учил, что гармония онтологически, изначально присуща объективному миру: «у Бога все прекрасно, хорошо, справедливо; люди же считают одно справедливым, другое – несправедливым». Таков и ребенок: мир для него – совершенный порядок: космос (не то – исчезает ощущение истины, так чуткое ухо слышит в фальшивом стихе какофонию).

Слушая пушкинский стих, однородный структурно с истиной, ребенок соприкасается с внутренне сродной ему гармонической цельностью мира, воплощенной в стихе и в слове, и подтверждает, с помощью Пушкина, свое прирожденное чувство, подсказывающее, что правда красоты существует реально, а красота правды – не прекраснодушная выдумка досужих умов.


* * *


Любопытную вещь я заметил у Пушкина, полистав словарь его языка и остановившись на слове «дети»:

«Злые дети бросали камни вслед ему»; «Ты проклял ли, пророк, бессмысленных детей»; «Я помню их, детей самолюбивых, Злых без ума, без гордости спесивых»... Тут же вспомнилось: «Среди лукавых, малодушных, шальных, балованных детей»; «Еще в ребячестве, бессмысленный и злой». Вспомнились и мальчишки, обижающие Юродивого, как «злые дети» – Евгения.

Видно, отношение Пушкина к детям было чуждо умильной благостности и сантимента. Видно, он не смотрел на детей сверху вниз, не давал им фору и скидки не делал.

Для детей специально он никогда ничего не писал, даже в сказках его нет такого расчета («Ничего себе детское чтение!» – хохотал, помню, Корней Чуковский, вспоминая стихи о свадебной ночи Салтана; то же самое мог он, пожалуй, сказать об угрозах медведихи – из незаконченной сказки – в отместку за медвежатушек «выесть» что-то там мужику). Подозреваю даже, что к самой постановке вопроса о литературе специфически «детской» поэт относился сдержанно, равнодушно или скептически. Кстати, один из своих памфлетов озаглавил он «Детская книжка», в целях особой язвительности, для вящего унижения недругов в литературе придав ему форму пародии на «детское» чтиво: «Алеша был очень неглупый мальчик, но слишком ветрен и заносчив. Он ничему не хотел порядочно учиться...» и пр.

Любопытно, однако, вот что. Найдя хорошего писателя для детей, он пытается «приспособить» его и для взрослых.

«Милостивая государыня Александра Осиповна! – пишет он в день последней своей дуэли детской писательнице Ишимовой. – ...Сегодня я нечаянно открыл Вашу Историю в рассказах и поневоле зачитался. Вот как надобно писать!» И посылает для перевода Барри Корнуола, чей опыт сыграл свою роль в создании ни больше ни меньше как «маленьких трагедий». «Уверяю вас, – пишет он, – что переведете как нельзя лучше».

Из чего следует, что славная советского времени формула: «Для детей надо писать так же, как для взрослых, только лучше!», – быть может, показалась бы Пушкину перевернутой; нет, для взрослых надо писать так же, как для детей, и тот, кто пишет хорошо и понятно «для маленьких», может так же хорошо и понятно писать «для больших». А вот те, кто пыжится, стараясь быть глубокомысленнее самих себя, вот те – для него – и пишут по-детски: «Но что сказать об наших писателях, которые, почитая за низость изъяснить просто вещи самые обыкновенные, думают оживить детскую прозу дополнениями и вялыми метафорами?» – пишет он, издеваясь над напыщенно-важной витиеватостью стиля при отсутствии дельного содержания и требуя от прозы «точности и краткости», «мыслей и мыслей», «нагой простоты», – того, что потребно именно в разговоре с детьми. «Изъяснять просто» – эта «детская» позиция и была позицией «родоначальника новой русской литературы».

Ведь и правда: Грибоедов, Баратынский, Гоголь, Лермонтов, Тютчев, Некрасов, Тургенев, Толстой, Чехов, Блок – все они кажутся часто «взрослее» Пушкина (хоть не мудрее его).

И в житейском его поведении, с точки зрения «взрослых», много было несерьезного, детского: для тайного общества он был «легкомыслен»; позже Жуковский трепетал за его судьбу и писал: тебя надобно высечь, – выговаривая за дерзость в поведении с царем, – точно так же, как раньше, в юности, выговаривали ему друзья за его пристрастие – так им казалось – к светским «львам» и вельможам: «Странное смешение в этом великолепном создании!.. невольно, из дружбы к нему, желалось, чтобы он наконец настоящим образом взглянул на себя и понял свое призвание. Видно, впрочем, – продолжает умнейший Пущин, – что не могло и не должно быть иначе; видно, нужна была и эта разработка, коловшая нам слепым глаза».

Да и в дуэльной истории вел он себя, с точки зрения «взрослых», безрассудно и глупо.

И не случайны ошибки впоследствии многих людей, глубокомысленных, строгих, видевших в Пушкине «беззаботного гения», так и не доросшего до серьезных запросов и важных вопросов...

А ведь почти у каждого «взрослого», – говорю о писателях, – своя «система», свой «взгляд», в каждом «взрослом» есть «выпирающие» черты, доминанты его субъективного взгляда на мир. Видя мир избирательно и пристрастно, он строит из видимого свое собственное понимание мира и его преподносит читателю, – так сосуд, не меняя состава воды, сообщает ей свою форму.

Нет ничего труднее, чем определить «доминанту» Пушкина, зафиксировать «систему» его, уловить эту «форму сосуда», – отсюда бесконечные споры о нем: субъективные сами, мы стремимся видеть и в нем субъективность и «взгляд». Нам легче понять «тургеневских девушек», «гоголевские типы», «чеховских интеллигентов», – нам легче понять уже опосредованное; и того же мы ищем у Пушкина – и не находим ни пушкинских типов, ни прочего в этом духе...

В том-то и дело, что грандиозна, подчас непосильна для нас, его непосредственность.

Именно ей он обязан своей беспримерной, непостижимой почти, способностью перерождаться в любую личность, переселяться в любую эпоху, совмещать в себе Аполлона и Диониса, космос и страсть, из строгого историка стать ветхозаветным пророком, стать камнем, волною и снежной метелью, говорить языком всех стихий, всех страстей, оставаясь все время собою, без клинических крайностей и патологии галлюцинаций.

Самую близкую аналогию этим – употреблю выражение Скрябина – «божественным играм» мы найдем в детских играх, в детской способности стать другим – все равно, человеком, животным или машиной, – оставаясь собою самим. Моя жена рассказала, как сын был однажды поездом, а она наблюдала за ним; он не видел ее, хоть смотрел на нее в упор, и испуганно вскрикнул, когда она обратилась к нему. Но если б игра продолжалась и поезд поехал дальше, то он бы сказал: «Пропусти меня, мама», – ибо, будучи поездом до конца, до конца же остался собой; и вот этому самозабвению при самообладании не раз завидовала мама-актриса.

Игры ребенка и в самом деле «божественны» – и вовсе не потому, чтобы он был святой, а потому, что в процессе игры он свободен и властны над ним только те законы и правила, каковые он сам себе создал свободно для данной игры. Свобода – это и есть способность по собственной воле стать «другим», а значит – без предвзятости понять «другое» или «другого». И вот Пушкин ясно и теоретически строго формулирует: художника «должно судить по законам, им самим над собою признанным»; «Никакого предрассудка31, любимой мысли. С в о б о д а».

По причине этой свободы, будучи самым «детским» гением нашей литературы, он остается наиболее взрослым и мудрым в ней человеком – подобно Моцарту: этот «праздный гуляка» так естественно видится нам играющим на полу со своим мальчишкой, а в последнем своем монологе обнаруживает ту самую пушкинскую «верховную трезвость ума», о которой с благоговением пишет Гоголь:


Когда бы все так чувствовали силу

Гармонии! Но нет: тогда б не мог

И мир существовать; никто б не стал

Заботиться о нуждах низкой жизни...


Нельзя не заметить, что логика этого трезвого вывода поразительно незамысловата (вопросом «Что было бы, если...» любит задаваться ребенок). И вот ею-то и наносится лобовой удар по самому фундаментальному, что есть у Сальери в «концепции», – по его опасной для жизни «любви к искусству».

Почему же Сальери не услыхал этих слов, а запомнил лишь те, знаменитые, афористически яркие – о злодействе и гении?

Только что он сказал, слушая Реквием уже мертвого, в сущности, Моцарта: «Эти слезы^ Впервые лью: и больно и приятно...»

Но он ведь ошибся, забыл: плачет он не впервые.


Ребенком будучи, когда высоко

Звучал орган в старинной церкви нашей,

Я слушал и заслушивался – слезы

Невольные и сладкие текли.


Так говорил он в начале трагедии: «...слезы Невольные и сладкие...» Теперь: «...и больно и приятно...» Ощущения те же, что в детстве, взрослый Сальери снова рыдает – но от детства остались лишь музыкальность, пристрастье к искусству; и как все изуродовано, какая порча на этом пристрастье!

Выходит, наш взрослый герой есть просто-напросто испорченное дитя, не способное стать «другим», постигнуть «другого», не способное подумать, как Моцарт, о чем-либо, кроме себя, например о «мире», который «не мог бы существовать»; он понимает лишь то, что относится прямо к нему самому: «Но ужель он прав, И я – не гений?» А ведь Моцарт, «ребенком будучи», не сказал в своем монологе ничего непонятного, «своего», «субъективного» – в сущности, он изложил лишь сюжет новеллы о том, «что было бы, если...», – сцепление фактов, небольшой элементарный сюжет.

Но потому и проходит мимо ушей Сальери рассуждение Моцарта, что, забывший о детстве, он не может понять ничего как раз там, где «изъясняются просто вещи самые обыкновенные»...


* * *


Непосредственность Пушкина – в его вкусе к конкретности, к факту, каждый раз новому, каждый раз «этому», – к такому сцеплению фактов, которое говорит само за себя, как бы без вмешательства автора выражая собой нечто общее. Потому он и был величайший мастер сюжета («Народ, – говорил он, – как дети, требует занимательности, действия...»).

Опять же – мой сын: посмотревши когда-то «Салтана» в театре, он – когда наступил счастливый конец – спросил у меня: «А море, наверное, высохло? – Почему ж это? – Ну как же, ведь Лебедь превратилась уже в человека; зачем теперь нужно море?»

Море, носившее на себе и Лебедь, и корабли, разделявшее наших героев и наконец соединившее их, исполнило свою роль в сюжете – зачем оно нужно теперь?

Ребенку не нужны рефлексия, копание в душах, психологический экскурс, громоздкая мотивировка, побочная деталь или описание природы. Он верит весомости факта, поступка, их связи, их продолжений и следствий. Он поймет и прочувствует и пейзаж, и состояние любого героя, если они «изъясняются просто», то есть – сюжетно и действенно. «Германн глядел в щелку: Лизавета Ивановна прошла мимо его. Германн услышал ее торопливые шаги по ступеням ее лестницы. В сердце его отозвалось нечто похожее на угрызение совести и снова умолкло. Он окаменел».

Ребенку важен сюжет потому, что именно в нем он, любящий твердые и «главные» истины, прикасается к устройству мира, в котором живет человек; ведь и в играх своих, в их «сюжетах», ребенок моделирует мир и его явления в их осязаемых главных чертах: войну и мир, движение, пространство и время, созидание и разрушение, воспитание потомства... Пушкину тоже не нужно копание в вещах, которые могут быть истолкованы субъективно, увидены так и сяк. Он предпочитает иметь дело с тем, о чем можно твердо сказать: «Это было вот так». Он видит «твердые лики вещей»32. Он оперирует данностями – как это бывает и в сказках, где не может быть места «толкованию», «взгляду», а есть событие, факт, поступок, движение. Он не берет на себя толкование, но сообщает главное – то, что есть:


...Показалось

^ Ему, что грозного царя,

Мгновенно гневом возгоря,

Лицо тихонько обращалось...


«В эту минуту показалось ему, что мертвая насмешливо взглянула на него, прищуривая одним глазом».

(Вот так показалось – а вы уж толкуйте как знаете...)

Уже отмечали повтор ситуаций: там «истукан» повернул свою голову, здесь подмигнула покойница; и там, и здесь «показалось»; а может, и не показалось – как знать? в самом деле: покачала же статуя головой Дон Гуану; а ведь сначала и это «казалось»:


Л е п о р е л л о


Кажется, на вас она глядит

И сердится.


Каждый раз новый смысл, «этот» смысл обнаруживает связь с чем-то общим в «типовой», повторяющейся ситуации, простота которой для Пушкина – залог многозначности и постоянства.

И игры ребенка тоже суть некий набор ситуаций постоянных и общих, повторяемых снова и снова – с поэтическим самозабвением и увлечением, как бы впервые, ибо пусть ситуация та же и правила те же, но игра-то другая, новая, «эта». И в каждой игре ребенок живет, как в сказке, а ведь сказка – это, быть может, наиболее упорядоченная, педантичная, строгая вещь в искусстве; самый безудержный вымысел всегда в ней закован в закон и порядок; и каждая сказка, как и игра со своими правилами, есть, как известно, тоже набор ситуаций, переходящих из сюжета в сюжет (об этом см. «Морфологию сказки» В. Проппа).

Идя вслед за Цветаевой, обнаружившей сказочное в Пугачеве, нетрудно найти и во всей «Капитанской дочке» элементы сказки: в Гриневе – Гвидона, в тулупчике заячьем – «стрелу», что «пропала в море», а потом осчастливила князя, в «вожатом» – сказочного «прохожего», «встречного»: человека ли, зверя, – который за услугу, однажды оказанную героем, вознаграждает потом сторицей...

То, что сделано было Пушкиным в сказках его, делалось им везде – отсюда монолитность и мощная простота рассказа, отсюда тотальность глагола, действия, могущество самого называния и повтор ситуаций в поисках общей структуры явлений.

Ребенок же бессознательно влечется как раз к структуре явления, ищет и любит ее (еще и поэтому любит он сказку). Ребенок – это свобода, стремящаяся найти закон и порядок; здесь и лежит основа творческой мощи детей – и творчества как такового.

И здесь же – основа так называемых «детских вопросов», самых трудных вопросов на свете. Ибо «детский вопрос» – это тоже свобода, беспримерно огромная в чистоте своего незнания и в стремлении обрести закон и порядок, познавши ответ.

И может быть, в детстве «Медный всадник», вокруг которого взрослыми сломано столько копий, не вызывал у меня вопросов еще потому, что эта «петербургская повесть» – сама себе «детский вопрос» и сама же себе – ответ, и снова вопрос – и ответ, и снова... и так без конца – вечный «детский вопрос»; потому что угадана данность, онтология вековечной трагедии – неразрешимого, бесконечного спора (в котором проблема «личности и государства» – всего лишь частный случай) – уловлена сразу и крупно, всего в четырех элементах простой и страшной коллизии: Город, Река, Евгений и Петр, – и с повелительной силой лаконичного, властного жеста показана, явлена в действии.

Прославленная пушкинская лаконичность – это и есть дар по-детски прямо взять быка за рога, проникнуть в «замысел» вещи, явления, угадать в естестве – существо: вот так это есть, а вы уж толкуйте как знаете – проживайте, тянитесь...

Эта способность – гарантия истины, в которой ребенок – не аналитик явлений, а угадчик их сути, их «замысла» – чует свое, родное, понятное, о чем Гоголь сказал: то, что написано Пушкиным, не только самая правда, но и еще как бы лучше ее.


* * *


Так вот, я ходил вокруг монумента, кружил как привязанный – не забудьте, что я не был тут четверть века, почти никогда! – потом я нашел тот дом, где над высоким крыльцом подняли львы свои лапы и где теперь обосновалось какое-то учреждение; и вот, стараясь оттуда, с крыльца, разглядеть сквозь деревья то, что Евгению видно было тогда, – площадь и монумент, – я смутно стал постигать что-то такое в замысле скульптора, чего не поймешь по картинкам и по фотографиям.

Я снова приблизился к статуе – сзади, так, чтобы видеть и спину Петра над мощным крупом коня, и – из-под вскинутой властно руки – Неву, и то, что на том берегу: университетские здания, башню Кунсткамеры и остальное... Так и есть – догадался я верно: повелительный жест руки был в Фальконетовой статуе явственно связан с тем берегом, с тою картиной, что открывалась взгляду через величавую реку и представительствовала от имени города в целом. Ибо замысел здесь был в том, чтобы вся панорама зданий, раскинувшихся под бронзовой дланью, казалась мне, зрителю, только-только возникшей, вознесшейся по волшебству, во мгновение ока извлеченной повелительным жестом «да будет!» из болотистой невской земли, иными словами – из топи блат.

И вот тогда все, что я видел кругом, в одно мгновение совместилось с тем образом города, который звучал во мне двадцать пять лет; и, стоя на этой площади, я снова, как это часто бывало, увидел темную комнату в нашей квартире на Лиговке и полосу света из-под двери в столовую и услышал негромкий и молодой голос мамы, читающей мне перед сном лучшую в мире поэму, – и весь город как есть, настоящий, раскинувшийся вокруг гранитной скалы со вздыбленным всадником в римской тоге, указующий в небо перстом тонкой и светлой иглы, – весь он влился в меня, зазвенев четерехстопным меднокованым ямбом.

Как никогда, в тот момент я понял, что соотношение между любимой с детства поэмой и городом, где я родился, у меня навсегда перевернуто; что Пушкин, открыто, с детской легкостью «присваивавший» чужие строки и образы, простою цитацией делавший их своим достоянием (так что неважно уж, чьи они были вначале), – для меня, с детских лет моих и навсегда, с той же естественной властностью узурпировал авторские права на сам город: как будто и гранит, и бронза, и медь, и вода, и гармония линий, и всадник – все это возникло из цепи стихов, из избыточной силы словесного жеста, не уместившейся в звуках и отлившейся в факт – в форму города, ту, что носил я в себе; и что там, внутри у меня, в памяти сердца, в детском моем представлении, не Петром, а Поэтом повелительно сказано было: «да будет!».

«История народа принадлежит Поэту», – написано Пушкиным.

И эту метафорой выраженную истину, стало быть, подтверждала стихийно моя детская память о городе – подтверждала с такой неожиданной силой, что, приехав, я убедился, что северная столица России, со всею ее красотой и величием, пышностью, бедностью, скорбью Некрасова, хладом и ужасом Достоевского, гибелью Пушкина, – и впрямь построена из пушкинских строк.


* * *


Кто-то сказал, что дети подчас ощущают истину, которую не могут «удержать» взрослые и открытие которой составляет «гордость позднейших лет», – изречение это, помнится, выписал Лев Толстой в свои «мысли мудрых людей...». Мудрость Пушкина была не всегда ясна современникам-«взрослым»; но теперь становится ясно: многое, что составляет у нас «гордость позднейших лет», – открыто, начато, указано им как золотоносная жила, которую самому искателю разрабатывать некогда.

Иначе быть не могло: в литературе он первый начал исследовать мир и жизнь в их законах, в цельности и трагедийной гармонии, перестав подменять изучение раздачей оценок.

Надо сказать, ведь я в детстве не думал, кто «прав» – Петр ли, Евгений, или кто из них «плох», кто «хорош» (что вообще-то естественно для ребенка), – не толкал меня автор к таким вопросам. И правда: истину этой поэмы бесполезно искать в плоскости наших оценок; тут дело в другом. Так часто и в сказках: важна не мораль, не оценочный вывод, но сущность вещей и законы событий. Один из таких законов я попытался найти в «Золотом петушке» – и увидел, что финал – это не «кара» как таковая и не возмездие за конкретный проступок героя – нарушение слова (как думали долгое время), а простое, логически неизбежное следствие всей жизни Дадона, всего его поведения «смолоду»; не убийство, а самоубийство – вроде сумасшествия Германна. Тут «сюжет», коренящийся в сути вещей, в объективной логике фактов, не зависящей от наших оценок, – закон вроде, скажем, закона сообщающихся сосудов или равенства действия противодействию (так, убив Звездочета, Дадон убил и себя).

Это – взрослый, по-пушкински взрослый взгляд на вещи – «верховная трезвость ума».

Пушкин создал модель некоей данности, безразличной к тому, считаемся с ней или нет. Не считаешься – плохо тебе самому; так бывает плохо ребенку, сующему руку в огонь. Так рождается человеческий вывод из закона, так рождается «плохо»; возникает оценка: отражение данности с точки зрения интересов людей. Человеческий смысл истории Дадона есть практический вывод: любые твои поступки, нежелательные с точки зрения блага других («плохие»), – такие поступки нежелательны («плохи»), в конечном счете, для тебя самого. Эту старую истину, вывод из древнего опыта, человечество носит в себе – и все время ее забывает; так младенец, обжегшийся раз и другой, продолжает тянуться к огню: в этом смысле все мы такие «младенцы».

Наши дети ближе, чем мы, взрослые, к этому древнему опыту: названия «плохо» и «хорошо» для них еще связаны с ним, свежи, не стерты, полны новизны и смысла. И не зря говорим мы о детях известного возраста: «агрессивны», «балуются», «озорничают», «поступают назло» и т.д.; мы имеем в виду (иногда бессознательно), что они нарушают знакомые «правила», что они поступают «плохо», твердо зная уже, что «плохо» и что «хорошо». Они поступают «назло» «уроку» и «правилу», потому что лучше, чем взрослые, знают уроку и правилу цену. Когда так вот, «назло», поступает взрослый, мы ему говорим: «несерьезно», «ребячество», «детство»...

Так вот: не копаясь в «загадочной» пушкинской сказке, ребенок скажет просто: ^ Дадон был плохой, он себя «плохо вел» в своей жизни, поэтому все и случилось. Такова будет «детская» формула истины, объективного хода вещей.

(Едва закончив эту работу, поставив последнюю точку, я спешно поехал в московский Дворец пионеров, на вечер пушкинских сказок, где должен был выступать – объяснять, что это за сказки. И вот по ходу рассказа я задал залу вопрос: почему так случилось с Дадоном? И девочка лет десяти (как в классе, поднявшая руку) встала и объяснила мне: потому что Дадон когда был молодой, обижал всех соседей.

И это был один из тех выводов, к коим я подошел в конце большущей работы – см. с. 294 – о пушкинской сказке!)

А ведь мы сплошь и рядом в сужденьях, в ученых трудах – подбирались к Пушкину с нашим набором «отметок»: тот у Пушкина «плох», тот «хорош», – и здесь чаще всего застревали. То есть с точки зрения практических истин морали мы правы, становясь на такую позицию, но до природы вещей, до их сути нам так не добраться. Мы поэтому – дети, когда то, что показано Пушкиным, осмысляем лишь в плоскости наших оценок: и притом мы дети «испорченные», другими словами – мы сохраняем «детский» язык оценок, потеряв в то же время непосредственно-детский «нюх» на природу и суть вещей.

Если мы на этом условимся, то понятно тогда, почему на пушкинском языке дети – «злые», «бессмысленные»: тут у Пушкина нет моральной оценки, а есть отражение реальности, закрепленное в «человеческом термине». А на деле нормальный ребенок не «зол», хоть подчас и творит злое дело (отнюдь не «злодейство»!). Он не «зол», не «бессмыслен» – он просто свободен.

Он свободен – а вокруг гармонично устроенный мир. И он любит эту гармонию, ее правила и красоту, и с детской беспечностью их нарушает. Свобода его – беспредельная, составляющая покамест все его естество, – одержимо ищет закон и порядок себе в этом мире, жаждет к нему приобщиться и потому беспрестанно дразнит реальность, дерзает разведывать боем, берет за рога, то и дело хватая запретный плод, пробуя на излом и на вкус, испытуя гармонию, испытуя свою свободу, себя самого, – так дети балуются, так ломают игрушки, так травят животных, так они обижают своего же брата – Юродивого или потерявшего разум Евгения, так изощряются в «праздных забавах», так, в «детской резвости», колеблют треножник Творения.

И тут не «жестокость»; эта свобода в обращении с миром, эта детская фамильярность «забав» с ним есть жажда свободно познать предел, очертить свободе границы, найти их в самом себе, приобщившись тем самым к гармонии. «Что будет, если...» – вот лозунг ребенка. И он снова и снова делает то же и то же, нарушает те же запреты, презирая рецепты, готовые опыты взрослых; идут однородные эксперименты, идет повтор ситуаций, атака законов реальности в лоб: а вдруг в этот раз они дрогнут и будет иной результат, чем был раньше?

А реальность каждый раз отвечает: если сделаешь ты вот так – будет то-то и то-то. Как в стихах созвучия разных слов (иногда не совсем понятных) создают элемент гармонии, так и в космосе жизни, в поэме Творения, деяние и его результат созвучны, они рифмуют: как аукнется – так и откликнется, говорит народная мудрость.

Стало быть, как огромна наша свобода: на нее созвучно откликается мир! (Ведь свободе без отклика, без результата – цена копейка.) Только тот, кому на ухо медведь наступил, кто не чувствует рифмы поступка, не слышит гармонии, не понимает, не ценит свободы, может пренебрегать созвучием дела и отклика и пытается «зло» рифмовать с «добром».

Это чует ребенок и дерзко ищет подтверждения в опыте.

И юные буйства Пушкина в лицее, в Петербурге, на Юге и после – проделки «повесы, вечно праздного», забавы «гуляки», донжуанство его, дуэли, легкомыслие и богохульство в стихах (а позже – его покаянья: «с отвращением», «трепещу», «проклинаю», «раны совести», вера в пророчества и предсказанья, – которые сбылись!), и святость лицейских праздников – всегдашняя память о юности, и «безрассудное» поведение перед последней дуэлью – все это диалог свободы с гармонией, стремление дерзко прикоснуться к угаданной истине, стать с нею вровень.

Эта детскость колола глаза Сальери в Моцарте – тоже «угадчике» истин. Потому что Сальери был занят слишком серьезным и взрослым делом – он переделывал мир на свой лад, по мерке собственной «правды». Он не испытывал мир и себя, он считал, что все уже знает. Музыкант, человек со слухом, он не слышал гармонии и стремился зло рифмовать с добром – со «спасеньем искусства». Потому что, в памяти детства сохранивши лишь музыку, главное в опыте детства забыл: перепутал, что надо называть «хорошо» и что – «плохо». И не зря для него оказалось так ново, что злодейство и гений – не рифма.

Почему же это случилось?

Потому что (он с гордостью сам говорит об этом, не ведая – что говорит): «Отверг я рано праздные забавы...»

Вот как испортил в себе он ребенка. Вот когда все началось.

Говорят, ребенок – поэт. Это верно. Ведь поэт – как ребенок – есть тоже свобода; и высшее счастье поэта – обрести для своей свободы предел: в рифме, ритме, строфе, строке; самому ограничить свободу гармонией слов и созвучий. И тем самым ее воплотить и осуществить сполна; лишь тогда на нее откликнется мир.

Ибо слаще свободы, чем воля свободно себя ограничить гармонией, оставаясь собою, – огромнее, выше такой свободы, лучше этой «игры» на свете нет ничего. В конечном счете, это и есть – хорошо.

Это знает ребенок – интуитивно, врожденным чутьем гармонии. Утром жизни, на свежую юную голову причащаясь истине мира, он уже в силах что-то главное угадывать и постигать.

Счастлив тот, кто в себе сохранил, не испортил, сберег это знание, эти догадки. Трижды счастлив тот, кто это наследие детства умножил: из таких иногда получаются гении.

В заключение хочу сказать: ни у кого не встречаются столь обильно выражения такого рода: «Цыганов, смиренной вольности детей»; «дети мудрой лени»; «О дети пламенных пустынь!»; «Так вот детей земных изгнанье!»; «И меж детей ничтожных мира»; «Чтоб изумлять адамовых детей»... Так, сплошь и рядом, называет он взрослых людей – цыгана, араба, поэта, себя, человека вообще.

Для него все мы – дети. И дети, и взрослые – дети.

Ведь вопрос о гармонии и о свободе – этот «детский» вопрос – всегдашняя тема его.

И вот почему он, «ребенком будучи» сам, не глядит свысока на детей, не делает скидки. Ведь дети мы все – так зачем заноситься? Из-за нажитой опытом мудрости? Но мудрый как раз никогда не заносится – зная, что все человечество постоянно играет в «детские игры»: испытует себя, искушает гармонию, ищет пределов, стремится к свободе и жаждет ее ограничить; ведь любой из нас (сам того иногда не зная) именно в этой отдаче себя, в становленье «другим», в приобщенье к гармонии мира, обретает высшее счастье.

Пушкин – это «угадчик», «пророк», как сказал Достоевский. Потому – это «детский» писатель. А точнее – он «детский» писатель потому, что угадчик, пророк. Ведь гений, сказал Пастернак, есть детская модель мира.


* * *


P.S. (1986). Это было написано в 1974 году. Была атомная эпоха, и над миром нависал дамоклов меч, но тогда мне не пришло в голову соотнести с этим мысль о «детских играх», в которых человечество нащупывает пределы своей свободы. Ныне игры становятся все опаснее и страшнее, и пределы свободы уже видны, да только не наша это заслуга, а наша вина. И дети становятся другими. Не то чтобы изменилась сама детская природа, но словно порча наведена на нее. Уже привычными стали сетования на раннюю взрослость многих детей, на их холодность и прагматизм, на то, что слишком они понимают, что дорого и что дешево, смутно зная – что хорошо и что плохо. Молодая учительница плача рассказывает мне об уроке по Достоевскому; ребята сказали ей: «А что такого, что Раскольников убил эту Лизавету? Старуху-процентщицу, может, и правда жалко – она хоть приносила пользу, деньги копила, а Лизавета вообще пустое место...»

Нет, эти дети не хуже прежних – просто у них мозги перевернуты и сердце оглушено. Да разве только у детей! Вон взрослые образованные люди – кандидаты, доктора, академики – домыслились, что литературу в школе нужно изучать в отрывках: мало оказалось того, что от литературы в программе остались рожки да ножки, надо убить самый дух ее – целостность создаваемого ею ценностного мира, разъять его как труп, гармонию свести к арифметике, камня на камне не оставив от культуры во имя торжества цивилизации. Смертоносный сальеристский дух со школьной скамьи внедряется в сердца детей – дух количественного подхода к жизни, человеку, культуре. И вот уже мальчик пишет письмо в «Литгазету»: пора заменить книгу телевизором, он дает больше информации. А другой на вопрос, читал ли «Отцы и дети», отвечает, что да, читал уже... по-английски. «Информацию», стало быть, получил. А впереди – компьютерная цивилизация, когда уже не нужно будет водить пером по бумаге, и все на свете – от «5х5» до «идейного смысла» стихотворения – будет преподноситься на блюдечке. От прогресса никуда не уйдешь, и без него в наше время не обойдешься, но что-то должны же мы противопоставить в своих душах нашим собственным достижениям! Неужели мы всерьез думаем, что эти-то достижения и дадут нам возможность и время для более полной духовной жизни? Ведь духовная жизнь – это труд, порою тяжкий и черный, – и кто гарантирует, что, уже сегодня, отказываясь духовно трудиться, вперяясь в телевизор по вечерам, как в икону, отдавая всю душу свою детективу или эстрадному дрыганью, мы в будущем не передоверим компьютеру эту самую душу?

Мы упорно делаем культуру приложением к жизни, предметом потребления («культура и отдых»), делаем из культуры игру, но не ту детскую, творческую игру, в которой для ребенка жизненный смысл, потребность растущего духа, а «взрослую» – такую, которая либо дает сытому телу отдохновение от «взрослых» трудов и серьезных дел по обеспечению дальнейшей сытости, либо обеспечивает популярность, положение, деньги, ту же сытость. Мы упорно хотим видеть в культуре не труд, а удобство – святыню человека-потребителя.

Слышу в троллейбусе разговор двух совсем молодых людей, едущих с похорон – то ли друга, то ли отца кого-то из них: юноша жалуется: сам-то покойник легкий, ростом невелик, а вот гроб слишком тяжел, трудно было тащить, – и девушка его пожалела, а потом оба вместе пришли к остроумной идее: пора отказаться от устаревшей привычки хоронить каждого в своем, индивидуальном гробу: нужны легонькие, пластмассовые, с ручками, многоразового пользования: выгрузил мертвеца в землю и сдал тару для дальнейшего употребления – и хлопот меньше, и экономия... Слышу этих детей, для которых «вечные истины» – детская сказка, и словно почва уходит из-под ног.

Сколько копий сломано было вокруг слова «почва», когда оно стало термином культуры, сколько раз было оно предметом обвинений и разоблачений! Раскритиковали, разоблачили – что дальше? Отвергнув почву, на чем строить культуру – да что бы то ни было? На пустоте?



analiticheskaya-psihologiya-yunga.html
analiticheskaya-spravka-gou-sosh-1233-na-15-04-2011.html
analiticheskaya-spravka-o-deyatelnosti-cbs-g-kiselevska-po-obsluzhivaniyu-yunoshestva-v-2008-godu.html
analiticheskaya-spravka-o-deyatelnosti-muk-cbs-g-anzhero-sudzhenska-po-obsluzhivaniyu-detej-yunoshestva-v-2008-g.html
analiticheskaya-spravka-o-deyatelnosti-ufssp-rossii-po-bryanskoj-oblasti-po-itogam-raboti-za-1-kvartal-2012-goda.html
analiticheskaya-spravka-o-rabote-centra-diagnostiki-i-konsultirovaniya.html
  • abstract.bystrickaya.ru/-zakoni-prikazi-iostavovleniya-rezolyucii-protokoli-akti-spravki-instrukcii.html
  • learn.bystrickaya.ru/glava-2-programmnoe-obespechenie-personalnoj-uchebnoe-posobie-rekomendovano-uchebno-metodicheskim-sovetom-instituta.html
  • teacher.bystrickaya.ru/glava-13-konvej-d-dzh-misterii-i-magiya-luni.html
  • shpargalka.bystrickaya.ru/uchebno-metodicheskij-kompleks-po-discipline-russkij-yazik.html
  • thescience.bystrickaya.ru/iznasilovanie-chast-5.html
  • learn.bystrickaya.ru/glava-3-kniga-kotoruyu-vi-derzhite-v-rukah-ne-isklyuchenie-ona-proizrosla-iz.html
  • testyi.bystrickaya.ru/albert-bandura-socialno-kognitivnaya-teoriya-lichnosti-chast-7.html
  • shpargalka.bystrickaya.ru/udovletvorenie-prinosimoe-dostignutim-v-hode-agressii-rezultatom-vobidennom-yazike-slovo-agressiya-oznachaet.html
  • testyi.bystrickaya.ru/54-planirovanie-raboti-nad-dissertaciej-uchebno-metodicheskoe-posobie-nizhnij-novgorod-2010-udk-338-24075-8-bbk-65-290-2ya73.html
  • textbook.bystrickaya.ru/informaciya-po-itogam-provedeniya-probnih-ent-za-pervuyu-chetvert-2009-2010-goda-po-srednej-shkole-14-imeni-d-m-karbisheva.html
  • teacher.bystrickaya.ru/evolyuciya-biosferi-reshenie-zasedaniya.html
  • education.bystrickaya.ru/12-urovni-profilaktiki-vich-infekcii-uchebnoe-posobie-sankt-peterburg-2007-nauchnij-redaktor-shipicina-lm-d.html
  • composition.bystrickaya.ru/partiya-vlasti-v-poiskah-vraga-naroda.html
  • institut.bystrickaya.ru/uchebnaya-programma-socialno-psihologicheskoe-konsultirovanie-specialnost-350711-65-socialnaya-pedagogika-sostavitel.html
  • zanyatie.bystrickaya.ru/senator-evgenij-samojlov-nashel-dengi-dlya-invalidov-priluzya-ezhednevnie-novosti-podmoskove-moskva-34-29-02-2012-c-4.html
  • grade.bystrickaya.ru/nalogovij-kodeks-rossijskoj-federacii-chast-pervaya-ot-31-iyulya-1998-g-n-146-fz-i-chast-vtoraya-ot-5-avgusta-2000-g-n-117-fz-stranica-12.html
  • tests.bystrickaya.ru/lgoti-dlya-yuridicheskih-lic-nalog-na-pribil-chast-2.html
  • znaniya.bystrickaya.ru/psihologicheskaya-priroda-mislitelnogo-processa-psihofizicheskaya-problema-10.html
  • pisat.bystrickaya.ru/stepanov-aleksandr-mihajlovich-bolshoj-slovar-ezotericheskih-terminov-stranica-11.html
  • vospitanie.bystrickaya.ru/zadachi-slovoobrazovaniya-i-morfologii-peresekayutsya-vslovoobrazovanii-issleduetsya-slovoobrazovatelnaya-struktura-v-morfologii-formoobrazuyushaya-on-belit-potolok-stranica-4.html
  • tetrad.bystrickaya.ru/urok-10-tema-pervaya-lyubov-v-zhizni-i-tvorchestve.html
  • prepodavatel.bystrickaya.ru/tajlor-eb-pervobitnaya-kultura-m2001-rabochaya-programma-po-discipline-kulturologiyafarmaciya-060108.html
  • holiday.bystrickaya.ru/model-degen-ne.html
  • writing.bystrickaya.ru/izbrannie-raboti-caufenagera-rossijskij-komitet-programmi-yunesko-informaciya-dlya-vseh-byuro-yunesko-v-moskve.html
  • uchitel.bystrickaya.ru/r-z-habibullin-zamestiteli-11-00.html
  • desk.bystrickaya.ru/poluchena-viruchka-ot-prodazhi-produkcii-buhgalterskij-uchet-v-obshestvennom-pitanii.html
  • university.bystrickaya.ru/glava-iv-geraklit-utopiya-platona.html
  • thescience.bystrickaya.ru/kachestvo-produkcii-i-organizaciya-tehnicheskogo-kontrolya-chast-2.html
  • bukva.bystrickaya.ru/meksika-mariya-de-gvadelupa.html
  • pisat.bystrickaya.ru/tvorchestvo-n-gumileva.html
  • znaniya.bystrickaya.ru/razdel-4-glava-1-grazhdanskogo-processualnogo-kodeksa-kodeks-ukraini-o-nedrah.html
  • lesson.bystrickaya.ru/prezentaciya-marketingovaya-sreda-firmi.html
  • learn.bystrickaya.ru/glava-3-sovershenstvovanie-tovarnoj-politiki-sushnost-tovarnoj-politiki.html
  • occupation.bystrickaya.ru/narkomaniya-kak-mediko-socialnaya-problema.html
  • bukva.bystrickaya.ru/metodi-i-sredstva-zashiti-ot-vibracii.html
  • © bystrickaya.ru
    Мобильный рефератник - для мобильных людей.